Альв с паролем на привязи
А фигли нам, мы упоролись!
Название: Солнце восходит
Автор: Альв с паролем на привязи
Бета: Металлокинетическая Кунла
Размер: мини, 2867 слов
Пейринг/Персонажи: Инкуб, священник
Категория: джен, преслэш
Жанр: драма, ангст
Рейтинг: PG-13
Предупреждения: упоминание группового изнасилования, смерть персонажа, попытка самоубийства
Краткое содержание: Инкуб встречает не самого обычного священника.
Размещение: да где угодно, только автора укажите
Йонатан не любил солнце. Слишком яркий, безжалостно режущий взгляд свет выхватывал все изъяны мира, обличая их и подсвечивая. Не давая ни единого шанса загадке и недосказанности.

Ночь, с ее темнотой, неверным сиянием звезд и пляской теней была ему куда милее — что, наверное, было даже логично для дьявольского создания. Ночь была временем тайн, обмана и похоти. Его временем. Он приходил в чужие сны, когда хотел, в том облике, в котором хотел, исподволь подтачивая чужую волю, искушая и совращая. А потом, когда сломленная, изнемогающая жертва не могла спать и сгорала от желания, он являлся наяву, окутанный дурманом греха. Являлся, чтобы подарить немыслимое наслаждение и забрать в обмен душу. А иногда и жизнь.

Некогда это было интересно — тогда его переполнял азарт охоты, жажда мести и любопытство — но теперь превратилось фактически в рутину. Йонатан иногда думал, что если бы не голод, он бы мог оставить это и влачить вечность в какой-нибудь темной пещере, наблюдая за людьми. Ему было безумно скучно… до недавнего времени. Новая жертва оказалась удивительно крепкой — просто какой-то святой Антоний, чтоб его! Немолодой уже падре — Йонатан уже знал, что его зовут Марк, что он некогда вращался в высших кругах, кажется, актером был или кем-то еще, потом оставил все, что имел, и принял сан — сопротивлялся искушению с невероятной силой. Он почти перестал спать, спасаясь короткой дневной дремой, молился истово и работал так, что вечером падал без сил, таким уставшим, что даже снов не видел.

Хорошо хоть жил упрямец не в пустыне, а в отдаленной, забытой богом и дьяволом сицилийской деревушке, где коз было больше, чем людей. И без того от проклятого солнца было некуда деваться.

Наверное, устав от него — и от местной жары, — Йонатан творил сны исключительно о ночах. Пасмурных, дождливых, снежных или просто непроглядно-темных. Этот раз не стал исключением — едва святой отец закрыл глаза, Йонатан оказался рядом. Он опустился на колени перед койкой, коснулся ладонью лба и легко проник в чужой разум.

… Он не стал хитрить в этот раз и пошел самой прямой дорогой. Домик священника выглядел таким же, как и в настоящем. Плющ, вьющийся по каменной стене, старая олива, заслоняющая окно, в самой спальне — узкая жесткая койка, шкаф в углу, распятие на стене... Все ровно такое же, каким видел и помнил его отец Марк. Йонатан краем губ усмехнулся, представляя ужас человека, перепутавшего сон и явь, распахнул дверь, вошел и застыл.

Его ждали. Нет, не с крестным знамением, святой водой, или чего доброго, заряженным серебром дробовиком. Святой отец сидел на кровати и листал какую-то книгу — обложку Йонатан рассмотреть не сумел. Завидев гостя, он неожиданно спокойно кивнул и махнул рукой на свободный стул:

— Здравствуй. Могу я попросить тебя дать мне хотя бы сегодня немного поспать? Завтра воскресенье, и я должен буду читать проповедь. А для этого надо отдохнуть.

— Что?! — Йонатан растерялся. — Ты просишь меня дать тебе отдых, чтобы ты нес эту благую чушь? Ты знаешь, кто я такой? Я суккуб, представь себе, а не аббат! Понимаешь, что это значит?

— Для слуги Сатаны ты удивительно плохо разбираешься в терминологии, — заметил Падре, перевернул страницу и прочитал вслух, — суккуб — от латинского от лат. succuba — любовница; succub(āre) — «лежать под» от sub— — под, ниже и cubāre — лежать, покоиться. Демоница, посещающая мужчин и вызывающая сладострастные сны. А ты как-то не очень похож на женщину. Хотя кто вас, адских созданий, разберет…

В голосе его звучала отчетливая насмешка, и это раздражало. Еще вчера он истово молился перед распятием, а потом исступленно, как проклятый, рубил дрова, таскал воду и окапывал совершенно не нуждающуюся в том оливу, а сегодня, посмотрите-ка! Еще и издевается.

— Смейся, пока можешь! — Йонатан заставил свое лицо измениться, растянул губы в змеиной, жуткой усмешке. — Что ты будешь делать, если я буду приходить каждую ночь? Если я буду дарить тебе муки, от которых ты будешь кричать, как грешники в вашем придуманном аду?

— Я? — отец Марк отложил книгу и поднялся. Мир вокруг дрогнул, и они оказались в церкви, под самым распятием. Неизвестный мастер придал лицу Сына Божьего странное выражение — и вместо страдания получилось неожиданное озарение. — Я буду молиться. И ждать, пока взойдет солнце.

— Ты надеешься, — еще ниже прошипел Йонатан, скользнул к нему змеей, схватил за плечо, второй рукой — за подбородок, заставил заглянуть в глаза, — что я исчезну под солнечными лучами, растаю, как дым?
— Нет, — отец Марк спокойно встретил его взгляд, — все проще. Я привык вставать на рассвете.

В деревне запел, приветствуя новый день, петух, и сон растаял. Йонатан отпрянул назад, и, забившись в угол, смотрел, как неспешно одевается Падре, как умывается и морщится от холодной воды. Он ушел только тогда, когда священник опустился на колени перед крестом.

Этот день он провел в какой-то пещерке (горы и холмы здесь были испещрены убежищами кого угодно, от первых христиан до многочисленных противников очередных завоевателей), в темноте и тишине. Солнце не заглядывало сюда, брезгуя темными глубинами, где было сыро, холодно и пахло мышиным пометом. Точно так же, как этот их Бог брезговал им самим.

Он решился выбраться только к вечеру, когда проклятое светило наконец-то закатилось. Деревенские уже давным-давно спали, приняв на грудь стаканчик вина, и свет горел только в доме отца Марка — да и тот скоро погас. Началось время Йонатана.

Этот сон был не похож на предыдущие. Ни роскоши, ни танцующих в углах теней, ни страсти, разлитой в воздухе, как запах давленого винограда. Серые улицы предвоенного Берлина, голые деревья, изогнувшие ветки в какой-то судороге, кроваво-алые стяги с черными свастиками и хрустящее под ногами стекло. Где-то вдали кричали, плакали и хохотали, и над всем этим переливался болезненно, не по-осеннему яркий закат.

— Что происходит? — отец Марк обернулся и вздрогнул, как от удара плетью, когда над улицей разнесся женский крик. — Где мы?

— Это Берлин, — Йонатан оттолкнулся от стены, улыбнулся — улыбка вышла перекошенной, больше похожей на оскал беса с триптиха Босха, и подхватил Марка под руку, как девица, — Хрустальная ночь. Слышал, да?

— Хрусталь… — повторил священник и запнулся, — слышал. Читал. Но зачем ты привел меня сюда.

— Показать, что допускал ваш Бог, — Йонатан сплюнул прямо на мостовую, — ты хотел знать, кто я такой? Ты увидишь!

Он потащил отца Марка за собой, по аллее, на которой толпа избивала мальчишку. По бульвару, где пьяные от безнаказанности молодые парни громили магазины, жгли и растаскивали все, что было ценным, мимо синагоги, охваченной пламенем, мимо сбившихся в кучу, рыдающих девушек, и остановился в каком-то переулке. Многоэтажный дом — в таких обычно сдавали комнаты и углы небогатым приезжим — был разгромлен. Выбитые стекла, выброшенная из окон мебель, закопченные стены… со второго этажа раздался крик. Кто-то кричал, захлебываясь болью, ужасом и отчаянием, кричал по-животному. Вопль перешел в вой и оборвался, превратившись в хрип. Отец Марк замер, побледнел и бросился внутрь, к выбитым дверям. Йонатан не стал его останавливать — наоборот, привалился к стене, подняв лицо к тому проему, откуда доносился шум, и криво улыбнулся. Тем временем совсем стемнело, и теперь небо расцвечивали только зарева пожара. Множества пожаров.

Он помнил, как в эту ночь закатилось солнце, и следом выбили дверь. Их было пятеро — молодых, крепких и белокурых, таких, каких вскоре назовут «настоящими арийцами» и будут рисовать на плакатах. Откуда-то они узнали не только о том, что мать его была еврейкой, но и о том спешном, робком поцелуе с… как же его звали…. Кажется, Анселлом.

Он умолял их, он обещал уехать из города, он предлагал им свои жалкие гроши… а потом просто кричал, кричал пока хватало сил. В ту ночь солнце для него село навсегда.

Крик окончательно затих, и отец Марк вернулся. Его била крупная дрожь, он был белее мела, и Йонатан бы не удивился, если б священника стошнило прямо здесь.

— Видишь? — протянул он, пытаясь поймать чужой взгляд. — Теперь ты видишь, что я за тварь. Как твой Бог, всезнающий, всеблагой и предобренький, допустил такое?! Они доолго развлекались, почти всю ночь, а я молился хотя б о легкой смерти — но меня никто не услышал! Как твой Бог позволил это? А?

— Я не знаю, — тихо ответил отец Марк и наконец поднял глаза, — Я не знаю, Йонатан. Тебя ведь Йонатаном зовут, так? Но я знаю — ты не демон. Ты несчастная, заблудшая, настрадавшаяся душа. То, что было там — противно человеку и Богу, но ты не виновен. И я буду молиться за тебя. Никто не заслуживает такой участи. Никто.

Йонатан ожидал чего угодно — гнева, отвращения, презрения, обвинений и проклятий — но во взгляде святого отца читался только ужас перед зверствами и бесконечная жалость. Ему было искренне жаль — и того паренька, задыхающегося от боли на полу, и инкуба, живого мертвеца, стоявшего в тени.

Отец Марк опустился на колени — прямо в грязь, щедро перемешанную со стеклом — и, удивительным образом глуша погромы, в темноте поплыли слова молитвы.

— Величественная Царица Небесная, Высочайшая Повелительница Ангелов! — читал отец Марк. — Ты получила от Бога силу и миссию поразить в голову змея-сатану…

— Прекрати! — Йонатан дернулся вперед и смял сон, как ненужную салфетку.

Они снова стояли посреди церкви, и Дева Мария глядела на них, сложив руки — со смиренной жалостью и нежностью, и лунный свет ложился на ее лицо.

— Ты с ума сошел?! — Йонатан махнул руками, как безумный. — Чем мне помогут твои слова? Что, он вот так возьмет и простит меня? Примет в рай, выдаст простыню, нимб и крылышки, и буду я там на лужайках овечек целовать? Я думал, ты псих, свихнувшийся на Библии, оказалось — еще хуже! Ты, похоже, вторым Иисусом себя возомнил?!

Марк молчал, глядя со странным выражением на бесновавшегося инкуба, и наконец тихо, как на исповеди, ответил:

— У Него хватит милосердия на всех. Меня Он простил.

Йонатан уже открыл было рот, чтобы сказать что-то колкое, но отвернулся, зло махнул рукой и зашагал к выходу. Он не видел, на востоке в небе показалась тонкая, тоньше нити золотая полоса.

— Если захочешь помощи — приходи, — донеслось вслед, — когда нужно.

Следующие несколько суток Йонатан забился в пещеру и думал, думал и думал. Голод, как ни странно, почти не мучил — эта передышка оказалась неожиданным блаженством.

Он помнил ту ночь с беспощадной ясностью — стоило закрыть глаза, как память возвращалась, неумолимо терзая. Когда молодчики ушли, натешившись, сил не было даже плакать. Он лежал на полу, перемазанный в крови и сперме, и содрогался от рвотных спазмов. А потом пополз к окну, туда, где валялись многочисленные стекла — всего пара движений, и это закончится… он не знал, как жить дальше, столь грязным, столь отвратительным даже себе. Но едва его пальцы сомкнулись вокруг так удобно легшего в ладонь осколка, за спиной раздались чьи-то шаги. Хромая, незнакомец подошел и наклонился, и последним, что помнил Йонатан, были пронзительные глаза. Один — пустой и белый, второй настолько черный, что и зрачка не было видать.

Он так хотел отомстить, что согласен был на все — и только много позже понял, что предложил ему хромой. Похоть, отвратительная и всепоглощающая, та, что едва не убила его, стала основой его естества. Сначала это было противно — до тошноты, до резаных ран, которые тут же заживали, потом — весело, потом — тоскливо. Мир сжался до простой схемы, в которой было место только простому плотскому влечению. Йонатан смирился с тем, что он такое, и упрямо гнал любые мысли. Единственное, что осталось у него от прошлого — это имя. И его он берег с каким-то отчаянным упрямством.

И тут пришел отец Марк. Йонатан, как ни тщился, не мог его понять — да что такое о себе возомнил этот чертов упрямец? Он желал, о, как он желал инкуба — и все равно боролся с собой. Йонатан показал ему самое отвратительное, что только мог — а падре его пожалел. И решил бороться за его душу, как будто до нее кому-то дело есть! Йонатан хотел его понять — и не мог. Здесь его чары были бессильны — это пугало, это злило и завораживало. Стоило, наверное, плюнуть на эту затею окончательно и поискать себе легкой добычи, но что-то его упрямо тянуло обратно.

Промучившись так три дня, на четвертую ночь он сдался и снова явился отцу Марку, еле дождавшись заката. Сил мудрить с декорациями снова не было, и он просто взял уже знакомую кухоньку священника — теплая итальянская ночь, ясные звезды, кипящий чайник на плите.

— Здравствуй, — он шагнул через порог замер, боясь чего-то, — ты сам говорил, что я могу приходить в любой момент.

— Здравствуй, сын мой, — ровно отозвался священник, выключил под чайником огонь и стал шарить по шкафчикам в поисках заварки, — я ждал тебя.

— Я знаю, — Йонатан нашарил взглядом табуретку, сел и принялся разглядывать висящий на стене календарь, — ты говорил, он простил тебя. Неужели твои грехи сильнее моих?

— Сильнее, сын мой, — отец Марк наконец отыскал нужную банку, высыпал в заварник немного и залил кипятком, — то, что совершил ты, было сделано в минуту отчаяния. Ты оказался в аду на земле и горел от боли и гнева. Я грешил только лишь в плену сладострастия. Я хотел греха, я жаждал удовольствий и развращал себя сам. Ты желал лишь мести.

— И она свершилась, — Йонатан облизнул губы, вспомнив, — я… убил их всех. Каждого из них нашли со стояком, заляпанными штанами и ужасом на лице.

Он рассказал все — и как привыкал к новой жизни, и как выслеживал своих мучителей, гоняясь за ними по всей Германии, и как соблазнил каждого из них, и о том, как сладок был миг, когда они понимали — подцепленный где-то на чужой улице смазливый пацан или девчонка на самом деле тот «еврейчик», умерший несколько лет назад. И о том, как понял, что голод с ним навеки. Как охотился и совращал теперь уже невинных людей.

— Я уверен, Он воздаст им по мере за совершенное, — отец Марк и бровью не повел, только внимательно, без единого возгласа или жеста выслушал неожиданную исповедь, — скажи. Тебе не хотелось закончить все это? Обрести покой?
Он разлил чай по чашкам, поставил одну перед гостем и ожидающе воззрился на него.

Йонатан долго молчал. Он отпил несколько глотков, пахнущих лимоном и мятой, снова скосил глаза на календарь, вздохнул тяжело и кивнул:

— Да.

— Тогда идем, — отец Марк поднялся, толкнул дверь кухни и направился к церкви, — грешен ты, сын мой, но я прощаю тебе грехи.

В самой церкви было на удивление тихо. Пыль кружилась в лунных лучах, святые на потускневших от времени витражах разглядывали ночных гостей, и смотрел с тем же вдохновением муки деревянный Иисус. Отец Марк прошелся по залу, зажег свечи и указал жестом на скамеечку перед алтарем:

— Опустись на колени, сын мой, и молись. Я знаю, что ты не умеешь, — продолжил он, поймав растерянный взгляд, — не столько важно, что ты говоришь. Важно, чтобы молитва шла от сердца. А я буду рядом. Я помогу.

Йонатан посмотрел наверх — ему неуютно было под всеми этими взглядами — но опустился, чувствуя себя почему-то неловко, сложил руки и начал тихо:

— Я не знаю, есть ли Ты. Я не знаю, каков Ты, но отец Марк говорит, что Ты добр и прощаешь, если просить искренне. Я прошу — прости, что говорю не так красиво, как многие. Я совершил много зла. Я натворил дел, и много смертей на моей совести. Многие из них были хорошими людьми, не то что я… но может быть, Ты найдешь капельку милосердия и для меня?

Он говорил, говорил и говорил, а вокруг из теней выступали призраки. Мужчины, молодые и старые, со всех концов света, с белой, черной, желтой кожей — все они стояли вокруг и молча, укоризненно смотрели, и Йонатан чувствовал, как задыхается. Он продолжал что-то шептать — вина, которую он столько лет гнал от себя, стыд, горечь захлестнули его, и Йонатан плакал. Он молил каждого — он помнил их всех — о прощении. О том, чтобы они отпустили его. Он каялся перед каждым — а призраки молчали. Из толпы шагнул один, рыжий и вихрастый, в расхристанной рубашке, и опустился на колени, осенив своего убийцу знамением. Он поднялся, кивнул всем — и призраки растворились, оставив только эхо за собой — прощен.

Йонатан вздохнул было облегченно и продолжил — но тени метнулись к нему, захлестнули с головой, потащили вниз. Он рванулся, но кто-то, в тысячу раз более сильный, перехватил власть над сном и начал свою игру. Он снова корчился на полу, ощущая боль, снова были грубые руки и толчки, и боль разрывала тело. И хромой незнакомец в тени смотрел, не сводя глаз. Предлагая — иди сюда, сын мой. Стоит тебе только отречься, стоит прервать покаяние, и все закончится. И ты будешь в сотни раз сильнее. Йонатан стиснул зубы, обещая себе — он сильный. Он перетерпит. Теперь он сильнее того перепуганного мальчишки, что рыдал на полу, мечтая умереть. Это было невыносимо — и становилось с каждой минутой хуже, но когда он был уже почти готов сдаться, чужой голос разорвал морок.

— Под Твою защиту прибегаем, Пресвятая Богородица! — мерно читал, стоя рядом с ним на коленях, отец Марк. — Не презри молений наших в скорбях наших, но от всех опасностей избавляй нас всегда, Дева преславная и благословенная!
Тени попятились, шарахнулись, извиваясь, как змеи, и Йонатан поспешно подхватил молитву. Он читал ее — забытую давно, почти чужую, и с каждым словом становилось легче, точно он избавлялся от груза, что таскал за собой вот уже семьдесят лет. Он поднял глаза и увидел — смеялась Дева Мария. Улыбался Спаситель, чья мука превратилась в озарение, и за окнами вставал рассвет. Йонатан — теперь уже точно просто Йонатан, не инкуб, не заблудшая душа — поднялся на ставшие вдруг совсем непослушными ноги, развернулся и шагнул туда, прямо в золотой и чистый свет, заливавший крохотную церковь. И ему было спокойно и хорошо.

За окном запел петух, и отец Марк проснулся — ощущение было странным. Он чувствовал себя уставшим, словно работал в саду всю ночь, но почему-то бесконечно довольным. Чтобы ни случилось ночью, это было правильно. Он поднялся, натянул штаны и как был, босиком прошел на кухню. На столе стояли две полупустых чашки, еще пахнущих лимоном и мятой.

@темы: WTF-2017, текстохранилище